9870 St Vincent Place, Glasgow, DC 45 Fr 45.

+1 800 559 6580

Бернгард Гржимек. Животные рядом с нами

Фото

Бернгард Гржимек. Животные рядом с нами

Читать книгу сначала: Животные рядом с нами

ДУМАЮЩИЕ И СЧИТАЮЩИЕ? ГОЛУБИ И ГАЛКИ

Несколько лет назад один из моих сыновей, придя из школы, сообщил, что учитель биологии сказал, будто животные не могут думать, потому что они не владеют речью. В ответ на это мальчики спросили, не полагает ли он, что в таком случае и глухонемые лишены возможности мыслить? Учитель не сумел ответить на такой вопрос. А мне в свою очередь хотелось бы спросить, как относятся матери к мыслительным способностям своих еще не научившихся говорить детишек? Что касается нашего опыта, то могу смело сказать: наши сыновья и в младенческом возрасте безошибочно определяли, когда стоит и когда не стоит плакать.Фото

Я рассеянно иду по мостовой, вдруг взвизгивают тормоза, возникает ужасная неразбериха, и, сам не зная как, я в несколько прыжков ухожу от опасности. Теперь, когда она уже позади, меня охватывает острый, заставляющий цепенеть страх. Все длилось какую-то долю секунды, но, чтобы описать пережитое словами, потребовалось бы не менее десяти минут. Разумеется, и в этот острый момент я думал, и даже очень напряженно, но словесный облик мои мысли обрели позднее. На забитых машинами улицах то же самое может испытать и собака, которая будет действовать точно так же, как и я, но в отличие от меня ей никогда не удастся выразить все это словами. Тут-то мы и сталкиваемся с огромным различием между человеком и животным: думают и животные, но рассказывать о своих думах могут только люди, хотя мышление не обязательно сопровождается речью, и каждый человек временами думает без слов.

Существует, разумеется, и язык животных. Сойка издает сигнал тревоги, предупреждая тем самым и других зверей о появлении охотника, а дикие гуси двумя различными криками сообщают гусятам о приближении врага по воздуху или по земле. Один из криков петуха служит боевым кличем, а другой выражает любовный призыв. Но это врожденные средства общения, и любой птенец понимает их, даже если он появился на свет в инкубаторе. Эти средства общения выражают лишь состояния, а не мысли. Тем не менее такие инстинктивно подаваемые сигналы порой поразительно точны. Если возвращающаяся в улей пчела где-то нашла нектароносные цветы, она начинает танцевать на вертикально расположенном соте, а другие рабочие пчелы подражают ей. Маленькая танцовщица, виляя брюшком, описывает восьмерки, и в зависимости от того, располагается ли восьмерка строго по вертикали или под углом к ней, пчелы летят в направлении, находящемся под тем же углом к солнцу, что и восьмерка к вертикали улья. А если возвращающаяся в улей пчела станцевала в минуту восемь одинаковых фигур, то после окончания танца пчелы летят по прямой за три километра от улья. Если же за минуту она выполнила фигуру тридцать шесть раз, то ее товаркам лететь всего лишь сто метров: чем ближе медоносные цветы, тем быстрее танцует пчела. А о том, какие именно цветы она нашла, пчелы узнают по сопровождающему ее аромату. Один лишь этот язык пчел вызывает почтительное удивление и внушает глубокое уважение. И все-таки это инстинктивное явление, и сравнивать его с человеческим языком нельзя.

Если грудному младенцу всякий раз, как только он видит мать, говорят «ма-ма», то через некоторое время он станет произносить это и сам. Даже попугая можно научить говорить в подходящей ситуации, например, когда кто-нибудь входит, определенные слова, скажем «Добрый день». Младенец же привыкает говорить «нет-нет», если кто-нибудь уходит. Но первый проблеск человеческого разума проявится у него лишь в тот момент, когда он произнесет «Ма-ма нет-нет», говоря тем самым, что его мама ушла. Образовать из двух понятий новое предложение, хотя бы и самое простейшее, не способно, по моим наблюдениям, ни одно животное [Новейшие наблюдения за шимпанзе, и в частности успешные попытки обучения детенышей этих человекообразных обезьян активной речи (язык глухонемых), заставляют по-новому взглянуть на эту проблему.— Прим. ред.]. Это в состоянии сделать только человек.

В мозгу животных создаются определенные понятия, хотя некоторые и пытаются это оспаривать. Возьмем такой пример: мышь пустили в лабиринт, и она в нем длительное время блуждает. Но, несколько раз найдя из него выход, мышь научится избегать тупиков и кратчайшим путем достигать цели, где ее ждет корм и надежное теплое убежище. При этом она отнюдь не запоминает, сколько шагов до ближайшего поворота. Ориентируясь не по свету или звуку, мышь правильно решит задачу и в том случае, если мы вдруг увеличим путь лабиринта в три раза, расположим все его ходы относительно сторон света иначе, чем раньше, или вместо прямых углов устроим на повороте скошенные. Вероятно, образ верного пути, представление о нем, запечатлевается в ее мозгу, и поэтому, даже ослепнув, она выйдет из лабиринта. Точно так же слепой человек может верно нарисовать на листке бумаги пройденный им путь по городу, хотя он и не видел его. И человек, и мышь способны на это, даже будучи лишенными зрения, но, если у них окажется поврежденным зрительный центр мозга, они будут беспомощны. По-видимому, именно в этой зоне мозга и возникает представление о правильном пути. Такие понятия тоже лежат в сфере безъязыкового мышления.

Много лет назад некий любитель животных написал мне о лошади, которая всегда оборачивалась и смотрела, сколько мешков с углем грузят на телегу. Если их было больше двадцати, лошадь отказывалась везти телегу. Значит, поспешно заключил писавший, лошади могут считать. Вряд ли, однако, он был прав, достаточно предположить, что лошадь просто чувствовала по избыточному весу, когда поклажа становилась слишком тяжела.

И все-таки на вопрос, могут ли считать животные, ответить нелегко. Профессор Отто Кёлер с группой сотрудников проработал над этой темой двадцать семь лет. Было отснято много километров пленки, запечатлевшей подопытных животных. Полученные ими результаты помогают продвинуться в решении этой задачи и в то же время слегка приоткрывают завесу над тайной становления человеческой речи.

Первый эксперимент был очень простым. Перед голубем ставились две коробки, накрытые картонными крышками. На одной из них была изображена точка, на другой две точки. Если голубь ударом клюва пытался сбросить крышку с одной точкой и съесть пищу, находящуюся в этой коробке, в него «выстреливала» струя сжатого воздуха. После сотен удачных и неудачных попыток подопытный голубь усвоил, что есть можно лишь из коробки, на крышке которой изображены именно две точки, а не три или одна. Важно заметить, что он руководствовался именно количеством точек, а не выражением лица или вздохами экспериментатора, ибо тот сидел за толстой стеной и мог взглянуть на голубя лишь в крошечный глазок с оптическим устройством. Всякая возможность подачи знака звуками или жестами исключалась. Это было необходимо, чтобы избежать ошибки, как в опытах со знаменитой лошадью по кличке Умный Ганс или с собакой, якобы обсуждавшей с помощью лая политические вопросы. В конце концов голубь научился отличать две точки от трех и три от четырех, а затем и четыре точки от пяти. Дальше этого дело не пошло.

Волнистые попугайчики и галки за время опытов, длившихся неделями и месяцами, научились отличать пять точек от шести, а вороны, сороки и белки — шесть от семи. И, пожалуйста, не говорите, что это весьма скромные результаты в сравнении с нашим искусством счета, с помощью которого мы можем даже определить расстояние от Солнца до Земли и вычислить орбиты галактик. Когда нас просят не сосчитать, а лишь определить, какая из двух групп точек больше, а какая меньше, то и мы сумеем сделать это лишь в том случае, если количество точек не превышает шести или семи. Кёлер доказал это в экспериментах со студентами. Он проецировал на экран изображение двух групп точек. Изображение сохранялось одну секунду, поэтому студенты могли лишь прикинуть, какая группа больше, но не успевали сосчитать точки. Оказалось, что в большинстве случаев студентам не удавалось справиться с заданием, если им предъявляли группы в шесть или семь точек. Часть из них правильно определяла группы, содержавшие пять или шесть точек, а для некоторых приходилось упрощать задачу до групп из четырех и пяти точек. Сравнивая большее количество точек, нам приходится, хотя и про себя, пересчитывать их.

Животные не владеют речью, им незнакомы числительные. Поэтому они в состоянии производить оценку лишь по принципу «больше» или «меньше». А здесь предел возможностей и человека, и вороны одинаков. Поэтому и результаты совершенно одинаковы. Представление о «большем» или «меньшем» для человека и для животных не что иное, как самые настоящие понятия. Судите сами. Одна галка хорошо усвоила следующее задание. Из нескольких ящичков, на крышках которых было нанесено различное количество точек, ей можно было открыть лишь ящичек с четырьмя точками. И вот однажды зоологи-экспериментаторы коварно положили вместо крышки с нарисованными на ней точками пять мучных червей. Галка вышла и, увидев новую ситуацию, поначалу пришла в явное замешательство. Но потом, посмотрев на лакомых червячков, осторожно клюнула одного, другого. Наконец, склевав четырех червячков и не тронув пятого (!), она ушла. Не посвященному в таинства науки о поведении животных этот факт, возможно, покажется совсем не примечательным, но тот, кто давно работает с животными, может отказаться поверить в это и тогда, если даже ему покажут фильм, документально запечатлевший такое удивительное поведение птицы.

Вороны, которые, как известно, отличаются особым умом, научились большему. Однажды Кёлер распорядился поставить пять ящичков с различным количеством точек, нанесенных на их крышки. Выйдя из своей крошечной комнатки ожидания и, как всегда, направившись к ящикам, черноперый испытуемый вдруг обнаружил у себя под ногами пластинку с несколькими канцелярскими кнопками. А так как, проходя мимо нее, он склюнул кусочек яичного желтка, очень любимого им, то по-видимому, прекрасно запомнил количество кнопок. Во всяком случае, вскоре, если на пластинке лежали две кнопки, он стал открывать ящичек с двумя точками на крышке, а когда кнопок было семь, то ящичек с семью точками, и так далее. Следовательно, он обнаружил причинную связь между постоянно меняющимся числом кнопок и количеством точек на крышке искомого ящичка, причем для него не имело значения, были ли эти точки большими или маленькими, зубчатыми, круглыми или угловатыми.

Пытаясь истолковать столь выдающиеся результаты, кое-кто стал поговаривать о телепатии. Люди, которым трудно или недосуг вникнуть в столь кропотливые и трудоемкие исследования, склонны объяснять подобные феномены вмешательством сверхъестественных сил. Но Кёлер утверждает, что часто, глядя сквозь систему линз в глазок, он страстно желал, чтобы ворон правильно решил задачу, а он как нарочно все ошибался и ошибался. Да что ворон. Экзаменуя своих студентов, он также почти всегда напряженно и настойчиво думал о правильном ответе, который как бы висел у него на кончике языка, но ни разу ему не удалось мысленно передать его экзаменуемому, если тот не знал его и сам. Проводя эксперименты с воронами, Кёлер часто, поставив ящики, уходил в институт; через два часа, возвращаясь оттуда, он обнаруживал, что крышка нужного ящика была открыта, а другие оставались нетронутыми. Но ведь все это время Кёлер вообще не думал о птице и не мог, следовательно, подсказать ей ее поведение. Очевидно, животные думали сами.

Другие исследователи выдвинули предположение, что животные, вероятно, запечатлевали лишь ритм, с которым они склевывали зерна, сравнивая это с тем, как мы запоминаем ритм музыкального произведения. Тогда Кёлер стал выдавать горошины, выпуская из их трубки в специальную чашечку. Попав в нее, горошины некоторое время продолжали катиться, описывая круги. Поэтому подопытным голубям приходилось порой предпринимать до десяти попыток кряду, чтобы склевать горошину. К тому же вначале почти сразу одна за другой выскакивали две горошины, затем в течение целой минуты не было ни одной, а после с разными интервалами появлялось еще несколько горошин. И все же голубь склевывал лишь положенное число горошин: значит, ритм здесь не при чем. Но самых поразительных результатов добился ученик Кёлера Шиман, работавший с одной из галок. Эта поистине талантливая птица усвоила, что ей разрешается съесть пять кусочков пищи. И вот эти пять кусочков разместили в пяти коробочках. В первую положили один кусочек, во вторую — два, в третью и пятую по одному, а четвертую оставили пустой. Съев вначале только четыре кусочка, галка уже от третьего ящичка повернула назад. Шиман уже собрался было записать: «Неправильно. Съела одним кусочком меньше», как галка вернулась из своей «комнаты ожидания», чего она до того времени никогда не делала, снова прошлась вдоль ряда ящичков, из которых первые три были уже открыты и пусты. Проходя мимо первого, она наклонила голову один раз, мимо второго — два раза, а мимо третьего опять один раз: по стольку кусочков она прежде взяла из каждого ящичка. Затем галка открыла четвертый ящичек, в котором ничего не было и проследовала к пятому ящичку, достав из него последний кусочек. После этого она ушла совсем. Шиман смог с полным правом написать: «Совершенно правильно».

Ушедшей галке задним числом стало ясно, что дело не закончено. И, словно ребенок, который, запнувшись при декламации стихотворения, еще раз отбарабанивает скороговоркой его начало и, так сказать, берет препятствие с разбегу, галка, пройдя мимо уже пустых ящичков, проимитировала то, что она сделала в первый раз. Проконтролировав себя таким образом, она выполнила задание начисто и до конца.

Так Отто Кёлер, проведя сотни тысяч экспериментов, доказал, что животные могут считать, но лишь в тех пределах, что и мы, если не пользуемся языком и числительными. Итак, животные мыслят, но без языка. Если бы у человека, как и у животных, не было бы развито доязыковое мышление, то он никогда бы не научился говорить. А это относится и сейчас к любому младенцу, впервые улыбнувшемуся из колыбели своей матери.

Читать книгу дальше: БЕСЧЕСТНЫЙ ПОЕДИНОК

РАЗДЕЛЫ
САЙТА

Индекс цитирования